9Вот уже более 30 веков прошло с тех пор, как царь-псалмопевец Давид пророчески воскликнул: «Обратятся к Господу все концы земли, и поклонятся пред Тобою все племена язычников» (Пс. 21: 28). Подобно многим другим ветхозаветным пророчествам, и это оказалось неложным. Божественные обетования, которыми тысячелетия жил богоизбранный, но мало кому ведомый тогда Израиль, осуществившись с пришествием в мир Христа Спасителя, стали дороги и близки всему новозаветному человечеству. Христианская вера – как прямая наследница ветхозаветной – действительно оказалась верой «всех концов земли». Поэтому вполне объяснимы и неудивительны как значительное общее единство в понимании основополагающих истин и целей самого христианства, так, в определенной степени, и общепризнанность основного собора христианских святых.

Апостолы, учители и отцы Церкви, многие мученики равно известны и – в той или иной мере – почитаются большинством христиан. Но даже и на фоне подобного единообразия в содержании и формах «вселенского» христианства не совсем обычными представляются то постоянство и повсеместность, которыми отличается почитание (или, во всяком случае, признание рыцарственно-возвышенной мощи) одного из наиболее привлекательных образов новозаветной святости – великомученика Георгия Победоносца.

В течение почти 17 столетий, прошедших со времени его казни при римском императоре Диоклетиане за исповедание веры во Христа Распятого, историческая память о нем ничуть не поблекла; все так же продолжают возводиться храмы в его честь и пишутся его иконы; все также почитается он – лишь с некоторыми языковыми вариациями имени – среди самых различных народов: как Иорген – в Германии, Иржи – в Чехии, Юрий – в Польше и на Украине, Джордж – в Великобритании, Георги – в Грузии, Джерджис – в арабских странах. Со времен Ричарда Львиное Сердце он становится покровителем Англии, его страной считает себя Грузия, его изображение нередко встречается на гербах городов. Как и подобает святому, великомученик Георгий и после кончины помогает страдающим и ищущим правду: его алый плащ развевался в окрестностях Бейрута, реял над войсками древних византийцев и над отрядами новгородцев – во время нашествия на них суздальцев в XII веке; духовный взор киевлян прозревал тень мученика на просторах южнорусской земли – как защитника от «басурманских» набегов. И всегда и везде образ Георгия оставался, прежде всего, образом непобедимого воина Христова: и в страдальческом подвиге – в битве духовной, и в подвиге бранном – на полях сражений – он поистине великомученик, а потому и победоносец. Ему как бы изначально и навеки даровано чудо победы – как и не менее чудесная способность приносить ее своим почитателям. Ибо «претерпев за Христа» и победив действительно «великие муки», победив при этом самого себя, свой страх, человеческую незащищенность, он смог победить и главного своего мучителя – диавола. Обретя жизнь со Христом и во Христе, он получил полное право воскликнуть вместе со святителем Иоанном Златоустом словами его пасхальной проповеди (в которой, в свою очередь, цитируются слова апостола Павла о победе Спасителя над смертью): «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?.. Воскрес Христос – и пали демоны… Воскрес Христос и жизнь пребывает». Но путь к такому сорадованию и к соучастию в вечной жизни пролег для святого Георгия (как, по сути, пролегает и для всех нас) через полную отдачу себя Богу – даже до смерти.

Наш современник, пожелавший узнать что-либо об этом святом и раскрывший, например, переизданный в наше время старинный «Полный православный богословский энциклопедический словарь», обнаружит в нем только несколько строк: «Георгий (греч. земледелец) – великомученик. Пострадал в Никомидии 303 года, 23 апреля. Покровитель домашнего скота. Память совершается еще 3 и 26 ноября в дни освящения храмов его имени – 3 ноября в Лидде и 26 ноября в Киеве».

Более подробно говорится о нем (под днем памяти 23 апреля) в «Настольной книге священноцерковнослужителя» отца Сергия Булгакова, сообщающей нам, что «он был сыном богатых и благочестивых родителей-христиан. Одни местом рождения великомученика Георгия считают Каппадокию, другие – финикийский город Бейрут (древний Берит, у подошвы Ливанских гор), третьи – Лидду Палестинскую». Далее здесь же рассказывается об исповедании святым Георгием христианства перед язычником Диоклетианом, любимцем которого был он ранее, и о различных видах мучений, примененных к нему, чтобы сломить его дух и заставить отречься от веры во Христа: «Ожесточенные мучители били святого страдальца воловьими жилами, колесовали, бросали в негашеную известь, принуждали бежать в сапогах с острыми гвоздями внутри и проч. Святой мученик все терпеливо перенес, и мучитель в бессильной ярости приказал его усекнуть».

Присутствует в «Настольной книге» и такая краткая оценка подвига великомученика: «Святому Георгию за мужественно перенесенные страдания и за одержанную им славную победу над мучителями, а также за его чудесную помощь, оказываемую и после своей кончины людям, находящимся в опасности, святою Церковью усвояется наименование Победоносца… Мощи святого Георгия были перенесены из Никомидии в Палестину и положены в г. Рамле, а при императоре Константине Великом были перенесены во вновь устроенный в честь святого великомученика великолепный храм в Лидде (недалеко от Рамлы). Глава святого Георгия находится в Риме, в церкви его имени».

В заключение здесь же приводятся два традиционных важнейших песнопения в честь великомученика – тропарь и кондак, а именно:

«Тропарь, глас 4. Подвигом добрым подвизался еси, страстотерпче Христов, верою, и мучителей обличил еси нечестие, жертва же благоприятна Богу принеслся еси: темже и венец приял еси победы, и молитвами, святе, твоими подавши прегрешений прощение.

Кондак, глас 4. Возделан от Бога показался еси благочестия делатель честнейший, добродетелей рукояти (т.е. все, что можно захватить рукою, пригоршни. – д.Г.М.) собрав себе: сеяв бо в слезах, веселием жнеши, страдальчествовав же кровию, Христа приял еси: и молитвами, святе, твоими всем подаеши прегрешений прощение».

В этом же издании (под днем памяти 3 ноября) упоминается и празднование в честь «обновления храма святого великомученика Георгия, иже в Лидде, идеже положено есть честное тело его»; тут же приведен еще один тропарь святому (ныне, по сути, вытеснивший первый, более длинный), обычно и воспеваемый на всех службах и молебнах:

«Тропарь, глас 4. Яко пленных свободитель и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче великомучениче Георгие, моли Христа Бога спастися душам нашим».

Однако за этими скупыми строками кратких справочников стоит огромный историко-литературный (агиографический, то есть жизнеописательный, и доксологический, или поэтически-прославляющий) свод древневизантийских и древнерусских житий святого Георгия и народных легенд о нем: три основных «редакции» жития, множество апокрифических сказаний, повесть «Чудо Георгия о змие и о девице», цикл болгаро-византийских рассказов о посмертных чудесах великомученика. Особенной популярностью на Руси издавна пользовались и многочисленные «духовные стихи» о святом Георгии, о его мученичестве и битве с драконом или змием (иногда – о победе над «басурманским царем»). Причем последние литературные памятники, безусловно, возникли в связи с реальными событиями длительного противостояния Руси набегам кочевых племен и татаро-монгольскому игу. Показательно при этом, что подобные сказания о святом Георгии явно перекликаются с былинными циклами, посвященными собственно русским богатырям-змееборцам – Добрыне Никитичу, Илье Муромцу и Алеше Поповичу.

Столь богатый агиографический материал, естественно, нашел свое непосредственное отражение и в церковном искусстве, как западном, так и восточном: византийском, южнославянском и древнерусском.

Известная ныне самая ранняя из возникших на русской почве икон святого Георгия относится, скорее всего, ко второй половине или концу XI века; предположительно она связывается с новгородской художественной средой (сейчас икона хранится в Успенском соборе Московского Кремля).

Из круга новгородских же памятников до нас дошли и два других замечательных изображения святого великомученика – уже XII века: изумительная по изяществу рисунка фреска «Чудо Георгия о змие» в росписи церкви во имя святого в Старой Ладоге (ок. 1167) и предельно монументальный его образ, запечатленный на огромной «ростовой» его иконе из Георгиевского (Юрьева) монастыря в окрестностях Новгорода (ныне – в собрании Третьяковской галереи).

С XIII–XIV веков на Руси все более распространенными становятся многочастные – со сценами жития (в основном – мученичества) – иконы Георгия, в центральной части («среднике») которых всегда представлено или полнофигурное изображение святого, или же композиция «Чудо о змие». Наиболее выразительный из памятников последнего рода – икона первой четверти XIV века, происходящая из новгородской провинции (теперь – в собрании Русского музея в Санкт-Петербурге) и отличающаяся простонародно-наивной, но достаточно выразительной художественной трактовкой всех ее образов.

Великолепные «житийные» иконы святого Георгия с полнофигурным изображением его в среднике – в виде прекрасного воина, исполненного рыцарственного достоинства и подчеркнуто духовной возвышенности, – наиболее типичны для московской и в целом среднерусской иконописи. Особенно часто они начинают создаваться с первой половины XVI века – как отражение героического духа эпохи возвышения и укрепления великокняжеской Москвы: Московское царство все глубже проникается идеей особого небесного покровительства ему со стороны прославленного великомученика, постепенно и превратившегося на Руси в символ несокрушимой победоносности самого Православия, а отсюда – и православной государственности как таковой.

Весьма яркими примерами такого восприятия образа святого Георгия на русской почве могут служить, например, две замечательные его житийные иконы первой трети XVI века из подмосковного города Дмитрова (в собрании Музея древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева в Москве) или фигура святого в росписи (1500–1502) прославленного Дионисия в Ферапонтовом монастыре.

И все же наиболее любимыми на Руси – на протяжении многих веков – оставались символические изображения Георгия как победителя мирового зла, представленные на иконах «Чудо Георгия о змие», где чисто мифологический «змий» или дракон исстари являлись воплощением сатаны, диавола, который всегда «ходит… ища, кого поглотить» (1 Пет. 5: 8).

Согласно преданию, ставшему сюжетной основой икон подобного типа, в озере близ некоего языческого города Гевала, среди Ливанских гор, появился страшный «змий», постоянно требовавший от местных жителей человеческих жертвоприношений. Когда очередной жертвой должна была стать Елисава, дочь здешнего царя, уже пришедшая к озеру, здесь неожиданно появился святой Георгий, вступивший в жестокий бой с драконом и победивший его. В результате Елисава привела присмиревшего «змия» буквально на поводке (им послужил ее пояс – «в сорок пядей») в родной город, где чудовище вскоре и постигла заслуженная казнь, а все горожане, в знак благодарности святому мученику и осознав победоносную силу истинной веры, тут же приняли христианство.

При этом необходимо заметить, что фольклорный характер этого события в значительной мере изначально утрачивал (даже для и так достаточно легковерного сознания средневекового человека) черты какой-либо сказочности – в силу того, что самый подвиг этот совершался святым Георгием уже после его кончины: победа великомученика над змием всегда рассматривалась как акт чудесного посмертного явления святого, как победа посланца неба над темными силами преисподней.

Весьма точное духовно-трезвое толкование «Чуда о змие» дал как-то Г. Честертон, сказавший: «Не думаю, что в этой пустыне святой Георгий сразился с драконом. Но Иисус сразился здесь с диаволом. Святой Георгий – только служитель, а дракон – только символ, но поединок их – правда. Тайна Христа и власти Его над бесами выражена в нем».

Но ведь непрекращающийся на протяжении всей человеческой истории поединок между Христом и сатаной и есть самая суть христианства. Поэтому и неудивительно, что древняя палестинская легенда стала естественнейшей частью христианской метаистории, в том числе и метаистории русской. Потому и такая необычайная популярность этого сюжета в русском средневековом искусстве.

Религиозный миф как выражение внутреннего (в духовном отношении – весьма даже реалистичного) смысла человеческого бытия, столь ярко воплотившийся в иконах «Чуда о змие», быстро и жизненно закономерно оказался адаптирован насквозь символичным сознанием человека Древней Руси: этому не помешали ни географическая удаленность Палестины от русской земли, ни различие их этно-культурных менталитетов. Недаром еще Н.П. Кондаков, известный византинист и историк христианского искусства, в свое время весьма точно выразил простую, но не менее от того глубокую мысль о том, что «так называемая зрелость племени в культурном отношении слагается из переработки вековых культурных заимствований, и народную личность и индивидуальность мы должны искать никак не в примитивных формах, но в этой самой переработке культурных типов». Именно с подобной творческой переработкой религиозно-культурного типа раннехристианского мученика-победоносца мы и встречаемся в художественно-символической традиции древнерусской «георгианы».

Предельным выражением такой трансформации стало своего рода «двоение» самого образа святого великомученика, когда он – оставаясь все тем же палестинцем Георгием – одновременно (исподволь и, вероятно, почти незаметно) превратился, по сути, в былинного русского героя – Егория Храброго. Истоки этой символической переработки образа великомученика, безусловно, следует искать в самых глубинных пластах нашей отечественной истории, связанных еще с начальным периодом христианизации Руси в XI–XII столетиях.

Как известно, уже первые киевские князья-христиане много способствовали утверждению культа святого Георгия Победоносца – и в качестве небесного покровителя княжеской власти, и, шире, в качестве «небесного устроителя» всей «светло украшенной» Русской земли. Так, сын крестителя Руси равноапостольного князя Владимира князь Ярослав Мудрый, в крещении Георгий († 1054), основал в Новгороде в 1030 году, возможно, первый у нас Георгиевский (Юрьев) монастырь, а в период между 1051 и 1053 годами воздвиг в Киеве, рядом с собором Святой Софии, и первый же каменный Георгиевский храм, освященный, согласно сказанию из «Пролога», митрополитом Иларионом 26 ноября. Тогда же в память освящения храма князь «заповеда по всей России творити праздник святаго Георгия» – так называемый Юрьев день, или «зимний Георгий» (в отличие от «весеннего», празднуемого 23 апреля в память мученической кончины святого). «Зимний Георгий» (иногда его, по старой памяти, соответственно юлианскому календарю, называют «осенним») – чисто русский церковный праздник: установлением его Русь подтверждала как бы дополнительное свое освящение мученической кровью «змееборца», ибо уже тогда она хорошо понимала, что именно кровь мучеников и есть «семя христианства».

(продолжение следует)

Прочитано: 1 182 раз.
Поделиться с друзьями

Отправить комментарий

*